Грустная буффонада про «Эйзена» не из железа
Можно предположить, что одним из самых ярких литературных событий уходящего года многие назовут «Эйзена» Гузель Яхиной. Каждую книгу этой писательницы ждут и читатели, и критики, но «Эйзен» — не роман в традиционном понимании этого жанра. В обращении к читателю Яхина характеризует своё творение как «действие на границе fiction и non-fiction... труд художественный, но с предельно возможным уважением к правде». Отсутствие чёткой границы между фактом и вымыслом затрудняет прочтение, поскольку порождает самые разные трактовки истории – и без того не самой простой
Интерес сразу вызывает личность героя, величайшего советского режиссёра Сергея Михайловича Эйзенштейна, или Эйзена, как звали его современники. Тем более, что в 2025 году исполнилось сто лет “Броненосцу «Потёмкину»”, который в середине пятидесятых был признан кинокритиками разных стран «лучшим фильмом всех времён и народов», — и это хороший повод вспомнить о создателе мирового киношедевра.
Как и предыдущие романы Яхиной, «Эйзен» написан легко и увлекательно — чтение действительно захватывающее. Однако за этой легкостью прослеживается тщательно выверенная композиция, что видно даже из оглавления. В романе восемь глав, по числу основных снятых режиссёром фильмов: некоторые дошли до нас лишь в виде чудом уцелевших фотокадров, как «Бежин луг». При этом названы главы в честь снятых позднее знаковых кинокартин других режиссёров: «Цирк» Григория Александрова, «Жертвоприношение» Андрея Тарковского, «Покаяние» Тенгиза Абуладзе и даже «Жизнь прекрасна» Роберто Бениньи. Тем самым уже структура романа подчёркивает значение Эйзенштейна для мирового кинематографа.
Однако «Эйзен», вопреки ожиданиям, — не традиционный байопик, где обладающий пиететом биограф расписывает во всей полноте величие мастера. В новом романе Яхиной герой предстает человеком слабым, зачастую отталкивающим, не умеющим выстроить отношения с любящими его женщинами, с соратниками, с властью; человеком, который эксплуатирует всех вокруг, склонен к душевной чёрствости, страхам и пресмыкательству, хотя и способен на отдельные героические порывы. С немецкого eisen переводится, как «железо», что ещё больше усиливает контраст между тем, каким великий режиссёр был в реальности и каким бы должен быть в представлении рядового читателя.
Яхина в различных интервью признавалась, что была поражена, как «космического масштаба художник» сочетался с человеком «очень небольшим, если не сказать мизерным». Как будто в этом противоречии содержится призыв читателя к исследованию природы гениальности. Но выдвинутая в книге «гипотеза о личности Эйзенштейна» не приближает нас к пониманию этого вопроса — а наоборот ставит множество новых.
К примеру, остаётся неясным, почему выросший в богатом доме в Риге Рорик, как его звали домашние, воспитанный гувернанткой и проводивший часть лета на взморье, безоговорочно принял Октябрьскую революцию и ни разу не усомнился в своём выборе. Какими были отношения Эйзенштейна с женщинами: любил ли он кого-нибудь из них, либо ко всем совершенно равнодушен, чем бы это равнодушие ни было вызвано? Кем была его мать Юлия Ивановна — ветреной кокеткой, выставленной из дома мужа за «бл-во», или заботливой матерью, посвятившей жизнь сыну-гению и обожаемой его окружением?
То же касается и одной из главных тем книги — попытки раскрыть секрет гениальности. Что позволило именно Эйзенштейну стать киноклассиком, первооткрывателем, мировой величиной, в то время как имя его вечного оппонента, не менее талантливого Дзиги Ветрова, сегодня помнят лишь знатоки кино? Можно собрать воедино некоторые приведённые в книге «рецепты творчества»: «хочешь, чтобы тебя услышали — кричи», снимай кино, которое «не притворяется жизнью»; сюда же можно отнести и подмеченное Бабелем «юное нахальство», и высказывание самого Сергея Михайловича, что «нельзя ничего создать, не зная какими конкретными чувствами и страстями хочешь спекулировать». Но всё это не объясняет, почему кадр с катящейся по ступенькам навстречу гибели детской коляской до сих пор производит столь ошеломляющее впечатление.
Процесс создания «Потёмкина» описан бойко, динамично и местами гротескно, хотя глава названа не «Цирк» а «Мать». В стремлении создать нечто особенное Эйзенштейн предлагает столь радикальные приёмы (например, бросить под колёса лошадей труп младенца), что они отторгаются даже ближайшими сподвижниками режиссёра. И здесь у читателя может закрасться подозрение, что именно размытость моральных границ, готовность пойти на что угодно ради эффектного кадра позволили Эйзенштейну стать тем, кем он стал. Сложно сказать, имела ли Яхина в виду именно это, но, в любом случае, эта мысль не становится лейтмотивом повествования.
Второй важной темой, проходящей через весь многостраничный роман, является взаимоотношение художника с властью. А учитывая, что все творчество Эйзенштейна пришлось на период правления Сталина, получилось предельно мрачно. Яхина не впервые описывает ужасы сталинских репрессий, но нигде у неё это не выходило столь беспросветно. Даже в дебютном романе «Зулейха открывает глаза» о нечеловеческих условиях сталинских лагерей есть пространство для внутреннего роста героини. В «Эйзене» же нет ни малейшей надежды. Чествование Эйзенштейна по поводу вручения ему второй Сталинской премии на первых страницах заканчивается инфарктом героя и далее большая часть книги посвящена его биографии вплоть до этой точки. Так что буффом этот роман лишь притворяется. В судьбе великого режиссёра было мало весёлого — режим его перемолол точно так же, как множество других, и «выплюнул» косточки на Новодевичье кладбище.
Читать о том, как складывалась жизнь реальных людей из окружения Эйзенштейна, тяжело. Особенно невыносимо приведённое письмо Мейерхольда, где он отрекается от данных в подвале НКВД показаний: «Меня здесь били – больного шестидесятишестилетнего старика... Не будете писать... будем бить опять, оставив нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного искромсанного тела».
В лучших романных традициях для создания художественной целостности рядом с неоднозначным Эйзеном действуют два его ординарца, лишённые значимых недостатков: прошедший ужасы революции и гражданской войны неунывающий оператор Эдуард Тиссэ и ассистент Григорий Александров. В какой-то момент красавец Александров, талантливый, преданный и идеальный во всех отношениях «перетягивает на себя одеяло». Можно подумать, что Гузель Яхина, по её признанию, с детства увлечённая личностью Эйзенштейна, села писать роман о нём, но внезапно вместо первой любви встретила на своем пути фигуру куда более симпатичную во всех отношениях. По мере того, как Александров отдаляется от Эйзенштейна, он и в книге перестаёт играть столь заметную роль. Тем не менее роман заканчивается тем, что подытоживается судьба именно Александрова.
Тот также стал великим режиссёром, занимал важные государственные посты и, в отличие от своего учителя, оказался счастлив в семейной жизни, обласкан властью, прожил долгую благополучную жизнь. Но на «скрижалях истории вписан «и гением комедийного лубка и тем единственным, кто геройски защищал когда-то “Ивана Грозного», еще один шедевр Эйзенштейна. Таким образом, писательница расставляет акценты: один режиссёр — великий, другой же — хороший, первый –– Гений, второй — ремесленник. И так ли важно, каким этот гений был человеком, если люди смотрят и восторгаются его творениями уже сто лет? Это, пожалуй, тот самый вопрос, на который предстоит ответить каждому после прочтения «Эйзена» Гузель Яхиной.
Подготовила Наталья Аншина