Семь шагов в отчаяние: список неуютного зимнего чтения
В холодные зимние дни так и тянет забраться под тёплый клетчатый плед с какой-нибудь лёгкой жизнеутверждающей книгой. Самым логичным решением с нашей стороны было бы помочь вам в этом, подготовив список уютного зимнего чтения. Но может ли настоящий писатель позволить себе такое прекраснодушие? Мы всё сделали наоборот — и составили список зимнего чтения, которое кажется нам максимально неуютным
Венгерский писатель Петер Эстерхази, который в этот список не попал, справедливо замечал, что литература стремится в сферы, куда не смеют ступить другие — и в этом и состоит оправдание её бытия. В её бесстрашии, откровенности и неумолимости по отношению к сущему. По этим критериям мы и выбирали для вас книги — а заодно старались сделать так, чтобы они были такими же холодными, мрачными и безысходными, как пейзаж за окном. Можете не благодарить.
Конечно, мрачных, безысходных и при этом великих книг в мировой литературе немало — в наш список могли бы попасть и Уильям Фолкнер со своим «Святилищем», которым вдохновлялся Алексей Балабанов в работе над «Грузом 200», и «Бесчестье» Джона Кутзее. Поэтому мы решили несколько ограничить географию наших поисков и сфокусироваться на литературе Центральной Европы. Во-первых, она всегда была особенно депрессивной, а во-вторых — говорят о ней незаслуженно редко.
В итоговый список вошли семь книг австрийских, швейцарских, венгерских и польских писателей. Каждая из них поможет вам окончательно потерять этой зимой сон и веру в человечество — но тем больше радости вызовет наступление весны. Если же вдруг вы решите разослать эту подборку знакомым и не очень людям или, хуже того, пересказать им перечисленные здесь романы — гарантируем, что вы прослывёте очень интересным человеком и заведёте много друзей.
«Пианистка», Эльфрида Елинек
«Время с каждой секундой причиняет все более сильную боль, ее пальцы, словно часовой механизм, вколачивают секунды в клавиши. На окнах комнаты, в которой она занимается, установлены решетки. Тень от решеток похожа на крест, который выставляют перед вампиром, пасущимся там, снаружи, и готовым высосать из нее кровь».
Австрийскую писательницу Эльфриду Елинек по праву прозвали снежной королевой мировой литературы. В целом в нашу подборку можно было бы взять любой её роман — но мы решили не оригинальничать и остановиться на самом известном и признанном: на отчасти автобиографической «Пианистке», в которой жёсткость авторской руки порой граничит с жестокостью.
Пианистка Эрика Кохут — не звезда мирового масштаба, а заурядный преподаватель. Тем не менее во многом она олицетворяет искусство — и его сложные отношения как с самим собой, так и с властью и обществом, которые предстают в романе в виде её деспотичной матери и похотливого студента. И, в конечном итоге всё сводится к трём сущностям: сексу, насилию и сексуальному насилию.
Взгляд Елинек на современное общество — точный, холодный и совершенно безжалостный. Как и её героиня, Елинек «маленьким молоточком, словно усердная дантистка, обстукивает действительность, счищая с нее зубной камень изысканной речи». Но всё-таки и скандальную славу, и не менее скандальную Нобелевку ей принесло не только содержание, но и форма. В частности, насыщенный отсылками и сложными образами язык, музыкальность которого удалось сохранить и в переводе.
«Бетон», Томас Бернхард
«По правде говоря, любой интеллектуальный труд, как и любой другой труд, сильно переоценен, и в мире нет такого интеллектуального труда, без которого не мог бы обойтись весь этот в целом переоцененный мир, как не существует человека, а следовательно, и мысли, без которых в этом мире невозможно было бы обойтись, как нет вообще ничего, от чего нельзя было бы отказаться, если бы у нас хватило на это смелости и сил».
Ещё один австриец Томас Бернхард — писатель, который в России известен значительно меньше, чем стоило бы. Многократный номинант на Нобелевку, имя которого Шведская академия в недавнем решении спокойно упомянула в одном ряду с Кафкой, был кумиром многих, кто премию эту в итоге получил — его влияние признавали и та же Елинек, и Юн Фоссе, и Ласло Краснахоркаи.
Самый холодный, мрачный и заснеженный его роман — дебютная «Стужа». Но на русском его приобрести крайне сложно. Более того, в ранней прозе Бернхарда ещё не до конца сформировался его фирменный стиль, который и принёс писателю мировую славу. Так что сегодня свою нежность и предпочтение мы отдаём роману «Бетон», который перевели относительно недавно.
Роман этот очень короткий и практически бессобытийный. С самого начала мы оказываемся в голове героя, который сидит в своём доме посреди заснеженного австрийского захолустья и пытается начать статью о Мендельсоне. Разумеется, статью он так и не напишет — вместо этого на протяжении 150 страниц мы будем слушать его нервный, сердитый, противоестественно выверенный и насквозь музыкальный монолог о невыносимости жизни и людей.
За всеми гневными тирадами в адрес власти, общества, искусства, науки, без которых Бернхард просто перестал бы быть собой, проступает настоящая человеческая трагедия — которую, впрочем, сам писатель презрительно обозвал бы комедией. Суть её в том, что и сам Бернхард, и до ужаса схожий с ним герой — романтики, которых каким-то неведомым образом занесло в эпоху постмодерна. И которые своими гневными эскападами пытаются этой эпохе противостоять, потому что чувствуют себя в ней крайне неуютно — а вместе с ними и мы.
«Правосудие», Фридрих Дюрренматт
«Лишь приняв игру всерьез, можно было отыскать мотив убийства: он убил, чтобы наблюдать, он лишил кого-то жизни, чтобы исследовать законы, на которых основано человеческое общество».
Пришло время покинуть Австрию и пересечь границу Швейцарии, где жил наш следующий герой Фридрих Дюрренматт. Писатель, который не любил литературу и признавался, что она не очень-то его интересует — хотя бы потому, что он сам её производит. Этот глагол — приземлённый и промышленный — очень точно характеризует отношение Дюрренматта к письму: для него это скорее ремесло, чем искусство.
В ремесле этом он, впрочем, крайне хорош. И его поздний роман «Правосудие» — лучшее тому доказательство. Роман этот далеко не самый известный, но именно в нём Дюрренматт затрагивает одновременно все темы, которые занимали его на протяжении жизни — например, роль случайности, парадоксальность человеческого мышления, отношения между действительностью и воображением, реальностью и возможностью. Причём делает это компактно и довольно увлекательно.
Формально «Правосудие» умело маскируется под детектив с нотками плутовского романа, по сути же это сложный философский роман. Здесь имя убийцы известно с первой же страницы, а загадка не в том, кто убил, а почему. А ещё — в том, кто не убил, но мог убить, потому что с точки зрения морали важно не деяние, а намерение. И размышление на эту тему, равно как и наблюдение за внешне благопристойными, но на поверку крайне неприятными персонажами и создаёт то самое чувство неустроенности, которому роман обязан своим местом в нашей подборке.
«Толстая тетрадь», Агота Кристоф
«Я говорю ему почти то же, что и всегда. Я говорю, что если он умер, то ему повезло, и что я хотел бы быть на его месте. Я говорю ему, что ему досталась лучшая доля, а самое тяжелое выпало мне. Я говорю ему, что жизнь совершенно бесполезная, ненужная вещь, это бесконечное страдание, выдумка He-Бога, злобность которого непостижима».
Путешествие в глубины великой швейцарской литературы мы продолжаем в компании Аготы Кристоф. Родилась она в Венгрии — но эмигрировала в Швейцарию довольно рано, а писать начала довольно поздно. И не на родном венгерском, а на французском. Формально «Толстая тетрадь» — лишь первая часть целой трилогии, но в России под этим названием обычно публикуются в одном томе все её части.
Читается этот том часов за восемь — и надо сказать, что это восемь часов полнейшего тлена, мрака и безысходности. В книге, затрагивающей времена Второй мировой войны, немало натуралистичных сцен, а герои её совершают довольно сомнительные с точки зрения современной морали поступков. При этом устами одного из персонажей Кристоф намекает, что это ещё отретушированная версия действительности: потому что иногда именно в силу своей правдивости рассказ становится просто невыносимым. И его приходится исправлять.
В романе нет ни одного топонима, но и место, и время действия угадываются легко и безошибочно. Кристоф умеет на локальном материале затрагивать глобальные темы и говорить на них очень отчётливо, ничего не говоря прямо. И делает это филигранно: все три части сильно отличаются друг от друга, но в итоге складываются в цельную — и довольно безрадостную — картину. Сама Кристоф писала, что, «какой бы грустной ни была книга, она не может быть такой же грустной, как жизнь» . И ошибалась. Как бы мы ни ругали жизнь, её книга значительно грустнее.
«Сатанинское танго», Ласло Краснахоркаи
«В эту тесную земную юдоль, думал он, по-прежнему ощущая гул в голове, мы приходим как в хлев, и живем в ней как свиньи, валяющиеся в собственном дерьме, и, как они, не знаем, к чему вся эта толкотня у питающих нас сосков и ближний бой на подходе к корыту или — вечером — к спальному месту».
Невозможно упомянуть Венгрию и не вспомнить самого известного венгерского писателя наших дней — недавнего Нобелевского лауреата Ласло Краснахоркаи. Пока что в России опубликованы только два его крупных романа — «Сатанинское танго» и «Меланхолия сопротивления». Оба неуютны, мрачны и показывают мир глазами сразу нескольких персонажей, ни один из которых не вызывает ни малейшей симпатии. Но для своего списка мы решили всё-таки выбрать первый из них.
В реальности, которую Краснахоркаи в нём создаёт, тесно, мрачно, холодно и почти непрерывно льёт дождь. Под него Краснахоркаи довольно умело стилизует свою прозу — текст у него такой же ритмичный, монотонный и безэмоциональный. На протяжении большей части повествования этот дождь избивает полуразрушенный венгерский колхоз, в котором не на чем отдохнуть глазу. Но даже такой неказистый пейзаж красивее и приятнее, чем люди, его населяющие.
И дождевик в этом мире нужен для защиты уже «не от тех вод, что низвергаются из хлябей небесных, а от чреватой фатальным исходом внутренней слякоти» . Читателю, кстати, дождевик тоже не помешал бы. Да, Краснахоркаи не настолько зол и напорист, как Елинек, и не так сердит и отчаян, как Бернхард. Он подчёркнуто безразличен. И от этого картина, которую он пишет, становится даже более жуткой. Мир вот такой, люди вот такие, а я вот такой, как бы говорит он. И хорошо говорит. Убедительно.
«Прощание с осенью», Станислав Игнаций Виткевич
«В глубинах бытия, у самых основ его, есть какой-то адский нонсенс, притом скучный. Но эта скука — продукт нашего времени. Когда-то она была великой и прекрасной. Сегодня тайны не стало, и все меньше становится людей, понимающих это. Придет время, и монотонная серость скроет все на долгие, долгие годы еще до того, как погаснет солнце».
От Венгрии до Польши рукой подать — и, надо сказать, польская литература тоже подарила миру немало неуютных романов. Одним из самых неудобных и странных польских писателей был Станислав Игнаций Виткевич — художник и философ, которого причисляли и к экспрессионизму, и к сюрреализму, и к абсурдизму. И который все эти черты своего воистину многогранного таланта проявил в своём романе «Прощание с осенью».
Роман этот — философский (вернее, сам Виткевич называл его метафизическим) и гротескный, что отчасти роднит его с работами Дюрренматта. Здесь нет какой-то запредельной жестокости или гипертрофированного насилия — ощущение безнадёжности здесь возникает на фоне искрящегося веселья, в которое герои погружаются, пытаясь всеми законными и не очень способами сбежать от безвременья, хаоса, бесконечной скуки и полной потери индивидуальности, охвативших общество.
В своём романе Виткевич чередует пошлые анекдоты с глубокими философскими рассуждениями, а главное — предсказывает появление общества потребления, где культура превращается в развлечение, а личность — в маленький винтик в исполинском механизме нового мира. Где всё сложное и противоречивое либо упрощается, либо погибает. Потому что в мире, где дух больше не нужен, ему остаётся только исчезнуть — и для писателя как для носителя этого духа такую ситуацию сложно назвать комфортной.
«Раскрашенная птица», Ежи Косински
«Вел он себя, как немой – с тех пор как он появился в приюте, никто не слышал от него ни слова. Все знали, что он может говорить, но когда-то, во время войны, понял, что это бессмысленно, и замолчал».
Включение в наш список Ежи Косински — немного читерство. Хотя бы потому, что писатель он скорее американский — публиковаться он начал уже в США, а писал по-английски. Тем не менее его польско-еврейское происхождение и тяжёлый опыт времён Второй мировой войны и Холокоста позволяют причислить его и к центральноевропейской литературе. К тому же именно этот опыт и лёг в основу его самого знаменитого романа — который иногда называют самым жестоким и бесчеловечным за всю историю мировой литературы.
И тем вернее будет завершить им наш список. «Раскрашенная птица» — история шестилетнего ребёнка, которого родители отсылают в глухую деревню, чтобы спасти от Холокоста. В итоге же он кочует из одной деревни в другую, и весь его путь — хроника невыносимых страданий и замкнутый круг немотивированного насилия. Показано оно настолько подробно и физиологично, что воспринимать текст иногда физически тяжело — и в этом случае без всякой иронии можем сказать, что рекомендуем трижды подумать, прежде чем открыть эту книгу.
В некотором роде «Раскрашенная птица» подводит под нашей подборкой логичную черту. Возможно, Косински — далеко не самый виртуозный из перечисленных авторов, но с каждым из них его хоть что-то роднит. Язык у него — сухой и протокольный, как у Дюрренматта, взгляд — остранённый и несентиментальный, как у Краснахоркаи, мировоззрение — болезненное и пессимистичное, как у Бернхарда, насилие в его романе циклично и бесконечно, как у Кристоф, люди — глупы и жестоки, как у Елинек, а жизнь — пуста и бессмысленна, как у Виткевича.
подготовил Павел Хлюпин
