Эрнст Теодор Амадей Гофман: советы писателям
«Советник апелляционного суда, отличившийся как юрист, как поэт, как композитор, как художник», — гласит эпитафия на могиле Гофмана на Иерусалимском кладбище в Берлине.
Вся его биография — это хроника двойной жизни: днем исправный чиновник, прошедший путь от асессора в Познани до советника апелляционного суда в Берлине, ночью он сменял мундир на запойное воодушевление в винных погребках, где сочинял музыку, писал партитуры опер и рисовал едкие шаржи, высмеивая презираемых им филистеров. В ранней юности страдал от любви к замужней даме старше его, а в зрелости — к девушке намного моложе. И черпал вдохновение из всех своих мучений.
Капельмейстерство в Бамберге, Лейпциге и Дрездене добавило известности, но не денег. И к литературе Гофман обратился не по прихоти муз, а из банальной нужды, когда оказался без дохода от юриспруденции и музыки.
Мечтавший о славе композитора, сменивший собственное имя «Вильгельм» на моцартовское «Амадей», в пантеон искусств Э. Т. А. Гофман вошел прежде всего как писатель — творец «Щелкунчика», «Песочного человека» и «Житейских воззрений кота Мурра».
Гофман едва ли решил бы давать кому-нибудь писательские советы, но их можно извлечь из того, как складывалась его собственная непростая творческая судьба.
После того как почти два года все обо мне судили превратно , тогда как сам я считал ниже собственного достоинства пытаться перекричать бессмысленно твердящую одно и то же толпу, вразумить ее, мнение света стало мне безразлично.
Увы, я все больше превращаюсь в истинного государственного советника. Кто мог бы предположить такое ещё три года назад. Муза ускользает — архивная пыль застит взгляд на мир, делает его мрачным и пасмурным! Дневник мой становится странным, ибо он — свидетельство того жалкого состояния, в которое я здесь погружаюсь. Где мои высокие намерения? Где мои высокие идеи в искусстве?
Я чувствую, что поднялся над мелочами, которые меня окружают, вокруг мерцает и сверкает мир, полный магических явлений. Словно вскоре должно случиться что-то великое — из хаоса должно выйти какое-то произведение искусства! Будет ли это книга, опера или картина — quod diis placebit.
Музы все еще ведут меня по жизни как святые заступницы и покровительницы; им предаюсь я целиком… Часто, слишком часто жизненный путь художника именно таков, что подавляет его, но не способен задавить…
Музыка раскрывает пред человеком неведомое царство; мир, не имеющий ничего общего с чувственным миром, окружающим нас, — здесь человек отбрасывает конкретные чувства, чтобы отдаться невыразимому…
Всякая незаслуженная обида, которую приходилось терпеть, усиливала мою внутреннюю ожесточенность, и, привыкая все более к вину как возбуждающему средству, раздувая огонь, чтобы веселее гореть, я не понимал того, что на этом пути спасение принесет только погибель.
Почему и во сне, и наяву я так часто думаю о безумии? Я полагаю, что духовное очищение может действовать как кровопускание.
Я не хочу называть себя, поскольку мое имя должно стать известным миру лишь благодаря удачному музыкальному сочинению...
Любые предисловия, если они не предваряют научное сочинение, есть не что иное, как попытка автора скрыть свою неуверенность в произведении или же желание заранее настроить читателя на определенное восприятие.
Я слышал, что существует старинный закон, который запрещает ремесленникам, производящим шум, селиться рядом с учеными; неужели же бедные притесняемые композиторы... не могли бы применить к себе этот закон и изгнать из своего окружения дударей и все крикливые глотки?
Дал бы только бог закончить сказку, как она началась, — я не сделал пока ничего лучше, все прочее мертво и безжизненно в сравнении с ней, и мне кажется, что, совершенствуясь в писательском деле, я смог бы, пожалуй, прийти к чему-нибудь стоящему.
Чудесным и магическим должно быть это произведение, но вместе с тем дерзко вторгающимся в повседневную жизнь и подхватывающим ее образы.
Писателю, имеющему дело с юмором, должна быть предоставлена свобода легко и вольно перемещаться в своем фантастическом мире. Неужели обязан он, словно прокрустовым ложем, стеснять себя тысячами оговорок и мучительных сомнений насчет того, как могут быть превратно истолкованы его мысли?
Источник:
«Э.Т.А. Гофман. Жизнь и творчество. Письма, высказывания, документы» (М.: Радуга, 1987)
Подготовила Ирина Костина
