«Сценаристка» Павловой: глубже чем дневник московской Бриджит Джонс
Роман «Сценаристка» Светланы Павловой, выпускницы магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ, вышел в РЕШ в конце прошлого года. Нежная обложка с цитатой про возлюбленного, сердце на титульнике, название-феминитив — фланеры «Читай города» могут заклеймить книгу рядовым любовным романом, едва раскрыв. И напрасно. «Сценаристка» — больше, чем роман о любви романтической; она о любви вообще и о том, каково современному человеку — любить, дружить, быть.
Главная героиня Зоя — упертая миллениалка со склонностями к трудоголизму и магическому мышлению. Живет в Москве, работает сценаристкой, и с мужчинами у нее не клеится. После игры в «я никогда не…» Зоя осознает, что давно не сдавала анализ на ВИЧ. В тревожном ожидании результатов — и в полном отсутствии каких-либо симптомов — составляет список потенциальных источников заражения: Ян, Андрей, Виталик.
Ян — «приличный человек», династический музыкант, откровенный сноб. Покупает «нишевую» философскую литературу на Авито и чаевничает на квартире у богемной бабушки в Сталинке. Андрей — антипод Яна: «хороший парень», простой и предсказуемый, по натуре быдловат. Работает на стройке, прощается фразой «шумани на цифрах». Вместо цветов дарит девушке (его языком: «крале») отлаженные дверцы и щеколды ее квартиры. И наконец, Виталик — «не такой как все», креативщик, гопник-интеллектуал (своеобразный гегелевский синтез предыдущих субъектов). Пишет претенциозные посты в телеграм-канал «общество спектакля», где сочетает «декаданс» и «зажравшийся», «риторика» и «понторез».
Эти трое — лишь верхушка мэнсберга. Зоя со школы живет в потоке интрижек, бойфрендов, ситуейшншипов; безрассудно прыгает от краша к крашу. Так и просится моралистское: товарищи, ну разве это любовь?
Товарищи, неужто вечный лав серчинг — это жизнь?
В конце концов этим вопросом задается и Зоя. Получив результаты анализа на ВИЧ (нетрудно догадаться, какие), она переживает катарсическое освобождение от самонапророченной смерти. Запускается цепная реакция изменений, и, когда падает последняя костяшка домино, Зоя решает отдохнуть от мужчин — остается «сама с собой».
В первом приближении финал отдает мейнстримом. Соцсети трещат от повелительных наклонений вроде: «выбирай себя», «цени себя», «люби себя». Себя, себя, себя. Тошный инстаграмный фольклор. Безусловно, любовь к другому требует умения быть одному, требует самоуважения, но она не совместима с прятками за забором из личных границ, которые преподносят как самодостаточность. «Себяйство» — это не самодостаточность. Это отгороженность от других в попытке задавить одиночество, якобы «и одному хорошо». «Себяйство» суть не подпускающий к себе эгоцентризм. А как можно любить того, кто закупорился, закосплеил кантовскую вещь в себе?
Принципиально то, что Зоя в эгоцентризм не скатывается. Наоборот, она его перерастает, благодаря чему меняется ее отношение к мужчинам. Классические стратегии — бездумный перебор и «себяйское» избегание — есть сообщающиеся сосуды, в которых циркулируют одиночество, нужда, страх. Зоя больше не занимается ни тем, ни другим. Она не потребляет и не отрицает мужчин; она их уважает. Уважает и женщин. Уважает всех, а не одну себя. Уважать только себя — значит вообще не знать, что такое уважение.
Да, в финале Зоя одинока, но это хорошее одиночество; о таком не часто пишут и снимают. В рядовых ромкомчиках исход «выбрала себя» и без того встречается редко: те, с чьих денег капает роялти, куда охотнее потребляют «счастливы вместе». А если героиня все-таки и остается одна, то лишь потому, что разочаровалась в мужчинах, демонстративно отвергла их, продолжая тайно желать, и предпочла заниматься карьерой. Нелегко найти персонажа, который застывает в точке одиночества и принимает свою нужду в другом, нормализует ее. В эпоху «себяйских» ценностей это нечто осуждаемое, позорное. Требуется смелость, чтобы признать, что тебе кого-то не хватает. Велик риск, что «проработанные» кольнут за несамодостаточность и посоветуют записаться на йогу.
Однако особенность романа заключается не только в том, каков итог, но и в том, как он достигается. Кто подталкивает цепь падающих костяшек домино к нужному итогу? Кто направляет на развилках? Вовсе не мужчины — женщины, и не женщины для мужчин , а женщины для женщин .
Начнем с главного: роман посвящается подруге автора, Ксении Чурсиной (в книге — Сеня), а если обобщать, то женской дружбе вообще. Сеня — спасение и надежда Зои. Раскованная и непосредственная, она не грешит самонакручиванием и не стесняется быть неудобной. Именно Сеня подбивает Зою сдать тест на ВИЧ. Именно Сеня возвращает ей здравомыслие, когда та путается в мужчинах до такой степени, что уже не различает себя. Именно Сеня подкидывает Зое идею «отдохнуть от отношений» — и именно благодаря ей эта идея приживается.
После, когда в Зое перещелкивает одна из финальных костяшек домино, она пишет в заметке: «Я талантливая, я женщина, я жива». Осознание собственной женской полноценности укореняет в ней смелость и самостоятельность. Она сама решает бытовые проблемы; креативит в соло, а не в дуо; отстаивает свои идеи перед начальством. Яны, Андреи и Виталики для этого теперь не обязательны.
Кроме того, к значимым изменениям в Зое приводит динамика взаимоотношений с другими женщинами. Завершается давняя дружба с эмигранткой Ирой и завязывается новая — с ВИЧ-положительной Настей. У Светланы Павловой вновь всплывает трехбуквенная социальная проблематика (в «Голоде» было РПП), и Зоя учится снимать с роговицы линзу стереотипов о венерических заболеваниях.
Да и вообще, само то, что героиня переживает не только о мужчинах, но и о женщинах, уже дорогого стоит. Часто ли нам показывают женскую дружбу как отдельную, самостоятельную, весомую смысловую линию, если есть линия романтическая? Часто ли в таких произведениях женщины обсуждают друг с другом что-то, кроме мужчин и иной пикми дребедени?
Центральным смысловым моментом романа являются не ухажеры, а подруги Зои: бывшие, настоящие, будущие. Она взрослеет именно через них и благодаря им. Без общения с другими женщинами осмысления опыта бы не произошло — мэн-трип продолжил бы истощать Зою, пока она не обросла «себяйской» скорлупой.
Изменения, происходящие с героиней, хороши по содержанию, но не по форме; по сути, но не по подаче. Вряд ли целевая аудитория «Сценаристки» — тупицы. Зачем же тогда так многостранично разжевывать, что, где и как именно стало по-другому? Зачем заваливать эмпирическими подробностями, не давая шанса активному читательскому воображению? Благодетельная нейтрализация зоны фантазии в заметно Замятинском духе. Сюда же — тыканье курсив-указкой в ключевые фразы. Светлана Павлова либо снисходит до подсказок (не уступая в снобизме придуманному ей же Яну), либо по-мамски печется о том, чтобы мы точно-точно поняли, как мощно ее Зоя все переосмыслила.
Апгрейды Зои перечисляются скопом — пластмассовой гроздью, фиолетовой фикцией. Стоит постучать, и сразу ясно: обман. Стоит дойти до финала «Сценаристки», и ощущения точно такие же. Первые Х страниц характер и мировоззрение героини никак не меняются (меняются лишь мужчины), и вот на Х+1’ой случается прайм-прорыв. Зоя встаёт на путь истинный — путь глоу-апа.
Реакция одна: да ну? Вот так разом и перепрошилась? Во дает. Человек не равно машина, как бы ни заблуждались Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл в далеких 1950-ых. Обнова психологическая — это не обнова техническая, не чистка кэша и не апдейт операционной системы. Личность меняется долго и со скрипом (если иное не является особенностью героя), и хотелось бы видеть это в тексте. Недостаточно прописать изменения в их естественной хронологии; необходимо разнести их во времени, сделать ощутимой их сложность. В случае «Сценаристки» персонаж, встраиваемый как ментально-поведенческая система на протяжении большей части романа, под конец превращается в носковую куклу. Текст попахивает методичкой Creative writing: «герой должен измениться!» Именно что должен , будто перемен требует не Зоино сердце, а закон сторителлинга.
Не нужно быть наблюдательным (в целом, не нужно даже уметь читать), чтобы заметить: рука Светланы Павловой питает особую тягу к клавише Enter. Как известно, сила эффекта, производимого на читателя, обратно пропорциональна высоте абзаца. Меньше слов — больше пафоса.
Пафоса ведь никогда не бывает мало.
Никогда.
Что тут скажешь: раз не хватает слов, приходится снимать костюм автора, обнажая прикид верстальщика.
Примечательно, что в «Голоде» дело обстоит схожим образом: гроздь изменений, хинт-курсив, микро-абзацы. Их можно концептуализировать как особенности авторского стиля, закупорить в защитном пузыре анти-критики и навсегда изъять из предмета обсуждения. Делать так — откровенная трусость, прикрытая листком этичности на причинных местах. Наоборот, стиль — явно не последнее (если не первое) измерение книги, подлежащее осмыслению. А на детерминистский бубнеж в духе «если бы “Сценаристка” не была такой, это была бы уже не “Сценаристка”» можно ответить только одно: да, в этом вся и суть.
Однако вне зависимости от стилистических скользкостей роман Светланы Павловой имеет идею, голос, вес. Нам отчаянно недостает книг, которые ставят любовь дружескую (в особенности женскую) как минимум наравне с любовью романтической. Которые показывают гармоничное одиночество, не уложенное в форму эгоцентризма и «себяйского» избегания. Такие книги должны писаться, читаться и обсуждаться — а самое главное, они должны рецензироваться. Кто-то же должен все это объяснить, умело расставив хинт-курсивы.
Материал подготовила Летнева Ксения
