• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Новости

Учёба по обмену. Венеция. Часть первая

Писательские будни — гонка на опережение самих себя. Мы всегда в поиске новых идей и форм, нового опыта. Мы хотим большего. Мы ставим цели, расширяем границы, выходим из зоны комфорта, чтобы писать быстрее, лучше, сильнее. 

Учёба по обмену. Венеция. Часть первая

Наталия Янтер

Студентка магистратуры «Литературное мастерство» Наталия Янтер однажды решила, что в этой гонке ей пора бы выйти на новый круг и подалась на международную обменную программу НИУ ВШЭ. Сама фраза — весенний семестр в Венеции — звучала как мечта, особенно когда за окном то плаксивая осень, то сугробы в три метра и щипучий мороз. И как-то совсем не хотелось вспоминать о Конфуции, который вообще-то предупреждал: Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться… 
«Многобукв» запускает мини-цикл статей об учёбе и приключениях русской студентки в Венеции. Non parlo italiano…

Besides, she was a Veneziana1

Венеция — город мостов, угодивший в голубые сети вертлявых каналов. А ещё город запутанных улочек, проходных дворов, тайных переулков и внезапных тупиков. Если посмотреть на карту — он похож на смазанный отпечаток пальца, издевательски оставленного умным воришкой на зеркальной глади — пусть дурачок-сыщик поломает голову. Венеция — город-трикстер. Обманчиво романтична со своими куполами цвета чаячьего крыла в розовой дымке, но внезапно шумлива, криклива и тесна при более близком знакомстве. Она манит ароматами тягуче-лавистой моцареллы, зелёным базиликовым духом, аперольной рыжью, а потом выталкивает на замшелые пустынные набережные, обдувает всеми ветрами, пихает в ноздри вонь застойных, забродивших моллюсками вод и мороженной морской капусты. Этот запах — мёрзлых водорослей — нравился Бродскому. Его сборник эссе о Венеции я купила на третий день, чтобы с кем-то разделить эту ошеломлённость, переполненность. А ещё грусть.

Первые дни выдались очень непростыми, сложно привыкать к новой жизни, в которой рядом нет друзей, родных, никого, где делишь квартирку на чердаке с ненавязчивой соседкой — тишиной. Где на улицах звучат голоса и смех, но тебе не понятен смысл фраз, шуток. Где пытаешься успеть, добежать в перерыве между парами от одного университетского корпуса до другого, петляешь вместе с Google maps по узким проулкам и всё равно теряешься и опаздываешь. Где не можешь отыскать обыкновенную мелкую соль на полках в магазине, а чтобы сварить кофе мучаешься и воюешь с гейзерной кофеваркой. Где неделю бесишься из-за надломившегося, царапучего ногтя, потому что забыла ножницы дома, а здесь не знаешь где их купить. Множество мелких неопределённостей и какая-то общая неустроенность обескураживают настолько, что, кажется, проще взять обратный билет и покончить разом со всей этой мечтой о Венеции.

Но уже к концу первой недели становится легче, появляются проторенные маршруты, корпуса находятся сами, и соль, и ножницы, и даже новые знакомые — тоже. И вдруг оказывается, что такая знаменитая, такая туристическая, такая всеми желанная Венеция живёт по законам небольшого провинциального городка: днём люди спешат на работу, учёбу, поджидают вапоретто (водный автобус) на остановках, или стоят в очереди — на почту, в поликлинику, за проездным, за свежим хлебом в булочную; вечерами катят в магазин тележки, совсем как у наших бабушек, закупают продукты, или оставляют тележки дома и встречаются на площадях с друзьями, но к десяти вечера расходятся по домам, оставляя город неугомонным туристам и чайкам.

Как только мне удалось разглядеть знакомые черты, чужое стало делаться своим, перестало удивлять, пугать, расстраивать. Но оказалось, что процесс этот работает в обе стороны, и пока я знакомилась с Венецией, город исподволь, незаметно начал знакомить меня с новой, совсем другой собой…

 

Своя комната

Долгие прогулки — известное среди писателей средство. Бродишь час-два-три, ждёшь, пока мысли — эти три загнанные лошадки, перестанут носиться по кругу, вырвутся на свободу, убегут далеко-далеко. А потом, когда вернутся новенькие, вдохновлённые, может даже впятером или вдесятером, торопишься домой, к столу — додумывать и записывать. Это в теории. На практике, если целыми днями слоняться одной по чужому городу да ещё и без языковых подпорок-костылей — ни подслушать, ни заговорить — то очень скоро тебя сметает табун. Это состояние неукрощённого разума сперва очень пугает: в голове постоянно звучат голоса — спрашивают обо всём, сами же отвечают, и снова спрашивают, в самой невзрачной мелочёвке выискивают вселенскую важность, самоё твёрдое, гранитное знание крошат в пыль, накатывают, как валы в море, тая такие же бездны. И ни до какой заветной тетрадки тут не добежишь — упустишь, потонешь.

Дома у меня была неприкосновенность моей комнаты, по заветам Вирджинии Вулф, и строго отведённые часы у стола, чтобы муза, если объявится, знала, где меня искать. В Венеции же словно бы весь город стал моей комнатой, моим столом, моей музой. Парапеты набережных, ступени соборов, скамья в Королевском саду, и другая — на площади Санта-Мария-Формоза, столик в кафетерии за углом, университетский дворик, тупичок у самой воды на окраине Дорсодуро — теперь я пишу везде, обо всём, что застало врасплох. И самое удивительное — владею всем этим безраздельно: никто не тронет плечо, не дёрнет за рукав, не оборвёт мысли ни словом, ни жестом. Одиночество, которое первые дни тяготило до слёз, обернулось невероятной свободой — хочется сказать, что вдруг и само собой, но без помощи не обошлось. И тут надо, наконец, рассказать об учёбе.

 

Venetiarum universitas in domo Foscari2

Главный корпус Ca’ Foscari — средневековый особняк в стиле венецианской готики. Когда стою у входа и смотрю в грозные очи гербового учёного льва с раскрытой книгой в лапах, то внутри я вся — трепет. Остальные университетские корпуса в черте района Дорсодуро не менее внушительные, благородные, древние. Кажется, без всяких занятий можно было бы приходить, прикасаться к стенам, шершавой кирпичной кладке, к прохладному мрамору, и напитываться магией. Внутри всё очень современно и даже немного прозаично — привычные ряды парт, хитроумное освещение, проекторы, микрофоны. Но и магия никуда не исчезает, только преумножается.

Когда я выбирала курсы, которые буду изучать, то хотела расширить и дополнить знания, которые уже имею, но теперь думаю, что за меня выбор сделала сама Вселенная, которая будто заранее знала, и что я потеряюсь — в городе, в себе; и что очень захочу найтись. Так, на Теории литературы мы проходим модернизм, точнее его рождение через искания французских натуралистов, через заповеди-наставления Золя, через бунт Гюисманса. Читаем Against nature, и для меня этот роман-эссе о добровольном одиночестве и желании — на грани с помешательством — перекраивать существующий мир, воссоздавать заново по своему усмотрению, как может только художник — своего рода лекарство, откровение и надежда разом.

На курсе Американских культурных исследований разбираем тексты, посвящённые проблеме рабства в США: черновики отцов-основателей, речи и эссе аболиционистов, научные статьи, фильмы и клипы — продираемся через века предубеждений, насилия и отчаянной, жестокой, прекрасной борьбы афро-американцев за идентичность, за культуру, за права, положенные человеку самим фактом рождения, но ставшие недоступной привилегией. Сравнения тут невозможны, но всё, что мы проходим на этих занятиях очень перекликается с не оставляющим меня здесь ощущением какой-то глубинной инаковости, чуждости этому прекрасному городу, этой прекрасной стране. И когда я читаю, как Саламиша Тиллет рассуждает о civic mythsнашего мира, которые способны как объединять так и разделять не хуже бронированной стены людей разных рас, верований, ориентаций и гендера, мне становится странным образом немного спокойнее, потому что я знаю, что есть восхитительные, смелые люди, готовые крушить одну за другой эти выдуманные стены.

После всех этих пар на английском, когда от напряжения и новых терминов голова, будто растревоженный улей, совершенно особенное удовольствие прийти на Русскую литературу. В классе кроме меня одни итальянцы. Обожающие русский язык, мечтающие побывать в Москве, в Питере — а я ещё страдала о какой-то там чуждости… Они как завороженные слушают профессора, когда он пытается на пальцах объяснить метафоры, и сложную образность в «Докторе Живаго», когда читает «Гойю» Вознесенского, когда подпевает Булату Окуджаве… Для меня же эти три часа в неделю — как возвращение домой. А ещё — напоминание, что вообще-то пока я так трудно и сложно переживаю знакомство с новой для меня культурой, кто-то так же непросто, но от того не менее страстно пытается приобщиться и стать частью культуры, которую я привыкла считать своей.

А потом наступает вечер. В классы через приоткрытые окна врывается зимний ветер, уже насквозь пропахший предчувствием весны, и колокольный звон — это окликают друг друга соборные башни. И Венеция снова приглашает меня на прогулку…

 

Большие надежды

Через три недели пришло ощущение привычности, выстроился быт, появились новые ритуалы. Время сжалось, ускорилось, в сутках пропали часы, и мечтается теперь об одном — лишь бы всё успеть: перечитать все важные тексты, исходить все окрестности — отправиться на Лидо, на Джудекку; обязательно — на Сан-Микеле, чтобы сказать спасибо Бродскому за первое утешение.

Впереди столько всего: часы изучения итальянского — начинаю на этой неделе, часы общения с новыми знакомыми и просто часы — для мыслей, для творчества… А ещё начался карнавал, и уже куплена маска, и на каждом углу продают хрустящие фрителли с канареечно-жёлтым заварным кремом внутри. И в моей чердачной квартирке, на кухне, где в тарелке, лоснясь от масла, отдувается жаром паста, вдруг звучат барабаны, грохочут трубы. И забыв про ужин, про домашние хлипкие тапочки бегу на улицу, через мост, по проулку к каналам, где гондолы, и всполохи марсалы, муранского кобальта, и шум, и праздник… одним словом — Венеция.


Наталия Янтер


[1] Joseph Brodsky. Watermark. An Essay on Venice
[2] Университет Венеции в доме Фоскари (пер. лат.) — девиз венецианского университета Ca’ Foscari.