• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Новости

Учёба по обмену. Венеция. Часть вторая

Писательские будни — гонка на опережение самих себя. Мы всегда в поиске новых идей и форм, нового опыта. Мы хотим большего. Мы ставим цели, расширяем границы, выходим из зоны комфорта, чтобы писать быстрее, лучше, сильнее.

Учёба по обмену. Венеция. Часть вторая

Наталия Янтер

Студентка магистратуры «Литературное мастерство» Наталия Янтер однажды решила, что в этой гонке ей пора бы выйти на новый круг и подалась на международную обменную программу НИУ ВШЭ. Сама фраза – весенний семестр в Венеции – звучала как мечта, особенно когда за окном то плаксивая осень, то сугробы в три метра и щипучий мороз. И как-то совсем не хотелось вспоминать о Конфуции, который вообще-то предупреждал: Бойтесь своих желаний – они имеют свойство сбываться…
«Многобукв» запускает мини-цикл статей об учёбе и приключениях русской студентки в Венеции. Non parlo italiano…
Первую часть можно прочитать здесь.

Волан-де-Морт, Ремарк и жизнь в стеклянном шаре

Удивительно, как всего один день, один час могут изменить мир, перевернуть вверх тормашками, разнести на куски. Я перечитываю свои впечатления о первом месяце в Венеции и мне кажется, что их записала девчонка, наивная, насквозь пропахшая детством. Она же забила в заметки на телефоне 24 февраля эти строки:

Что делала я, когда…
Я спала в тепле чердачной квартирки в Венеции
Я проснулась и купила билеты на Архстояние – мечтала о лете, палатке, вине в пластиковых стаканчиках с друзьями, о фонариках и огоньках, о танцах в венках, купании в реке…
Я послушала лекцию о модернизме, о разделении философии и литературы и их воссоединении вновь, об остановившемся времени
Я села в кафе с чашкой кофе, и на блюдце – пирожные с заварным кремом
Я была расслабленной, колени в сахарной пудре, над верхней губой молочная пенка. Я была нормальной, но уже ничего не было нормально

Детство кончилось. Время и правда остановилось. Началась жизнь в стеклянном шаре, в альтернативной реальности, сплетённой из вселенных Ремарка, Хемингуэя и Роулинг. Надо всем, что делаешь — чистишь ли зубы, идёшь ли вдоль каналов в университет на пары, сидишь ли за аперитивом с друзьями; надо всем, о чём думаешь и говоришь, над каждым возгласом и смешком, над каждым, даже самым невинным постом в Инстаграме* и Фейсбуке* выросла громадная чёрная тень Того-Что-Нельзя-Называть. А ещё вины. И стыда. И страха до паники — за родных, за друзей, которые там и которые здесь. И за себя, чёрт возьми! Потому что не ясно больше ничего: кто ты? для чего? где искать смысл? что делать дальше? где взять сил, чтобы писать? стоит ли вообще писать, если у тебя отбирают слова?

Я каждый день читала новости, часами, начинала сходить с ума, запрещала себе сидеть в одиночестве, выходила на улицу, в студёную раннюю весну и ходила-ходила-ходила. Умные часы поздравляли меня с сотней пройденных километров, по щекам шелушились шрамы от ветра, на руках появились красные цыпки — сейчас конец апреля, а они так и не сошли. В ушах на повторе бились электронный биты вперемешку с гитарными басами:

И ты покажешь мне, как плачет земля
Грохот грома разорвёт нас на части
Там, где будет смерть, там же буду и я
Ты за мной не иди, твоё время сейчас1

Я ходила по Венеции словно наркодилер, с сумкой, набитой кэшем, с рассованными по карманам, купленными впрок, по старому курсу пачками сигарет, с истерическим смехом напополам с кашлем, с мокрыми глазами. При каждой встрече с друзьями мы стискивали друг друга в объятиях так, словно не виделись сто лет, а потом при прощании — ещё крепче, точно можем больше никогда не встретиться вновь. Мы перерисовывали на развороты тетрадных листов «Голубку Пикассо», мы собирались на площадях, ходили на марши, потом сидели в кафе, а когда оно закрывалось — пересаживались в другое и так до глубокой ночи, и на столах не хватало места для бокалов — пустых и полных, и в свете фонарей ледышки сверкали битым стеклом.

Давно, ещё подростком я читала «И восходит солнце» и «Три товарища». Имена героев стёрлись, забылись подробности сюжетов, но вот это ощущение полоумного, пьяного веселья, неуместного смеха, опрокинутых рюмок, когда одна горечь перебивает другую, давая ненадолго место обычной, человеческой, пусть и задурманенной жизни — его я запомнила хорошо, в нём же прожила здесь весь март. Мы оказались как бы вне реальности, в хрустальном шаре — потряси и замерцают, закружатся блёстки. Маленький островок сказки, точка света, центр чёрной дыры, и мы — спешно, без счёта глотаем маслянистую полынную горечь с оттенком крови, говорим, говорим, начинаем хохотать, до слёз, до икоты, потом смех обрывается, резко, как если налететь с разбегу на стену, слёзы остаются, никто не стесняется, все заказывают ром.

Ром был крепок и свеж. Он пах солнцем. Он был тем, за что можно было держаться.2

Жилищный вопрос и Жан-Жак Руссо

Но конечно, я и предположить не могла, что по-настоящему меня спасёт местный совершенно безалаберный Housing office, который спустя рукава занимается расселением студентов. У самого Воланда встали бы дыбом волосы, если бы ему довелось столкнуться с жилищным вопросом в Венеции. Студенческие резиденции здесь совершенно прекрасные, но и совершенно недоступные — всё забронировано на год, а то и два вперёд. С арендой апартаментов тоже всё сложно — в черте города три крупных университета, студенты приезжают со всего мира и квартир просто не хватает. Упомянутый Housing office только добавляет ситуации неразберихи и хаоса: неделями не отвечает на письма, забывает упоминать важные для заключения контракта условия, не обновляет доступные к бронированию варианты. Я сбилась со счёта — сколько запросов отправила, сколько отказов получила, но в конце февраля вдруг случилось чудо — вместо очередного отказа мне пришло подтверждение на долгосрочную аренду, впереди замаячил переезд, который, как известно, страшнее двух пожаров — то есть именно то, что мне было нужно.

Рассовать свой привезённый скарб и уйму всякой, купленной уже здесь всячины по двум чемоданам и двум катомкам, перетащить это всё по мощённым брусчаткой улицам, по тесным переулкам, по ступенькам круто выгнутых дугами мостов, заново наладить быт, жизнь на новом месте — это процесс, который отнимает время, силы, занимает голову и вытесняет всё прочее. А потом однажды утром я просыпаюсь. В новой, просторной квартире новый, непривычный пока порядок, пусть и всё на своих местах. Тут чуть сумрачно и, пожалуй, чересчур тихо, но я открываю огромное, в мой полный рост и даже чуть больше окно с матово-сморщенным стеклом, впускаю блеск воды, её плеск, урчание и гул, и едкие выхлопы водных трамваев, ползущих по каналу Каннареджио. Впускаю запах прижаренного теста из хипстерской блинной на углу, и бандитские крики чаек, ворующих еду прямо из рук зазевавшихся туристов. И возгласы этих самых туристов — отчаянные, в след улетающим блинам; и радостно-удивлённые — прямо под моим окном: О! Жан-Жак Руссо! Жан-Жак Руссо! — потому что там мемориальная надпись и да! теперь я живу в доме, где жил (и неважно, что всего-то год) Жан-Жак Руссо. Я впускаю всё — каждый блик, каждый звук — принимаю, благодарю Housing office, Венецию, Вселенную и понимаю, что у меня, с таким везением быть, чувствовать, жить здесь и сейчас, нет никакого морального права опускать руки, отдавать кому-то без боя мои слова и мысли. И удивительным образом — хотя в Венеции, кажется, не приходится уже ничему удивляться, этот город как будто знает тебя до донышка и даёт то, в чём ты больше всего нуждаешься, такая уж у него магия — все мои университетские занятия сейчас поддерживают и укрепляют меня в этом ощущении.

Связь времён, Imagination

На курсе Русской литературы мы обсуждаем Солженицына, Гроссмана, лейтенантскую и эмигрантскую прозу и поэзию и каждый раз возвращаемся к теме насилия, которое порождают тоталитарные системы. В память врезается фраза:

Мир тоталитаризма — мир абстракций, места живому человеку там вообще нет.

Профессор говорит о двадцатом веке, а я никак не могу избавиться от ощущения, что всё повторяется, что история сбилась с пути и ходит кругами. Но в то же время как будто яснее становится творческая задача — найти это место, дать голос этому человеку.

А потом на лекции по постколониальной теории заходит речь об imagination — не в смысле воображения, но как о способе смотреть на мир, на его первоочерёдные проблемы. Мы читаем эссе о потреблении и бездумном расходовании ресурсов, читаем The Nutmeg’s Curse Амитава Гоша о переделывании, уничтожении земель, народов, природы, планеты — и везде рефреном звучит мысль о невозможности существования в привычной эгоцентричной парадигме, где белый человек — венец творения, а потому в праве перекраивать под себя всё вокруг. Рассуждая о мировой экологической катастрофе, Гош много пишет о nonhuman nature, и меня увлекает его идея, что у природы, у нашей планеты есть свой собственный голос:

… nonhumans can, do, and must speak. It is essential now, as the prospect of planetary catastrophe comes ever closer, that those nonhuman voices be restored to our stories.3

Я читаю эти строки и вижу новую задачу — услышать nonhumanvoices, в существование которых я тоже верю, и суметь рассказать их истории. А ещё — отыскать перспективу, new imagination.

Parlo un po d'italiano4

Курс итальянского в Ка Фоскари — необязательный и совсем-совсем базовый, после него я не начну читать Данте в оригинале — вот уж точно! Но именно здесь я нашла друзей. Тех самых, которые стискивают в объятиях, выручают всегда и во всём, которые превратили для меня Венецию из острова одиночества и отчаяния в стеклянный шар с блёстками.

У нас сложилась настоящая банда: Мария из Гаваны — пишет пьесы, ругает правительство, танцует как богиня. Макс из Берлина — тоже изучает creative writing, работает на самотёке в маленьком издательстве и обожает мрачные графические новеллы; Лёша из Николаева — изучает испанскую литературу и лингвистику, уже написал книгу, а ещё он модель и инфлюенсер; Санни из Нью-Йоркского Сити колледжа будет учить подростков писательскому мастерству, здесь изучает Скандинавскую литературу и готовит лучшую карбонару в мире — секретный ингредиент лимонный сок. Мы очень разные, но ничто не сближает так, как муки освоения спряжений итальянских глаголов и любовь к чтению.

И хотя я написала банда, на самом деле эти ребята здесь — моя семья. Мы вместе учились отличать кростини от чикетти, осваивали простые итальянские числительные — uno spritz, due spritz…, мокли три дня под проливным дождём в суровом, похожем на муравейник Неаполе во время spring break, праздновали русскую Масленицу и католическую Пасху, стояли ночью в очереди за пиццей, танцевали, исходили вдоль и поперёк всю Венецию и… Перечислять можно до бесконечности, и планы каждый день прибавляются: Милан, Флоренция, пикник на Лидо, Венецианская биеннале — хочется успеть всё на свете за оставшиеся два месяца. И вовсе не хочется думать о том, что будет потом. Как я и говорила — жизнь в стеклянном шаре. Только здесь. Только сейчас.


Наталия Янтер


[1]. Песня «Волны», группа «Молчат дома»
[2]. Эрих Мария Ремарк. «Три товарища»
[3]. The Nutmeg’s Curse. Parables for a planet in crisis. Amitav Gosh
[4]. Немного говорю по-итальянски

* Instagram и Facebook - pапрещённые в России соцсети